Форум » Предыстория » Смерть в Венеции. Эпилог в Париже. Ноябрь 1624 года » Ответить

Смерть в Венеции. Эпилог в Париже. Ноябрь 1624 года

Рошфор: Глава, где куется последнее звено цепи событий.

Ответов - 29, стр: 1 2 All

Рошфор: Пламя в жарко растопленном камине начало угасать почти одновременно с тем, как близилась к концу повесть рассказчика. Бесстрастный голос графа, немногословно излагавший высокопоставленному собеседнику венецианские события, останавливался подробно лишь на важных, по его мнению, деталях. Компрометирующие письма, оказавшиеся подложными. Участие в заговоре Испании. И как финал – смерть Росси. – Как видите, монсеньор, – почтительно заключил он, – преданность господина аббата интересам Франции осталась неизменной и незыблемой.

Richelieu: Его собеседник, утопавший в огромном кресле, еле заметно усмехнулся. Тень на стене повторила его движения, когда, наклонившись вперед, он приподнял со стола одну из лежавших на нем бумаг. – Письмо господина аббата опередило вас, пусть и ненадолго, – заметил он – без укора, констатируя факт. – Синьор Пианези выказывает себя в нем глубоко задетым самой возможностью, что эта его преданность могла быть поставлена под сомнение после стольких лет искренней и бескорыстной службы. Ришелье выдержал паузу, разом обозначив оной конец цитаты и приглашая графа разделить его чувства, угадывавшиеся за насмешливым изгибом губ, а затем протянул ему послание венецианца. – Я хотел бы, чтобы вы ознакомились с этим документом. Прямого вопроса кардинал задавать не стал, но он должен был быть очевиден: почему аббат решил – или дал понять, что решил, – что его покойная любовница также была французским агентом?

Рошфор: – Старый… лис, – невольно вырвалось у Рошфора. – Простите, монсеньор. Кардинал был одним из тех немногих людей, в присутствии которых граф порой изменял своей обычной холодной невозмутимости, и извинение сопровождалось улыбкой, полной уверенности, что прощение будет даровано не только незамедлительно, но и охотно. Обоим – и господину, и слуге – было хорошо известно, что представлял из себя Пианези. Небрежно опершись на подлокотник кресла, вполоборота расположенного к заваленному бумагами огромному столу, Рошфор погрузился в изучение письма, по-прежнему не утруждая себя сдержанностью и позволяя впечатлению от прочитанного находить отражение на своем лице. Веселое изумление, смешанное с восхищением, пока он читал изложение неприятной истории, с одной стороны, ничем не противоречившее фактам, а с другой, исключительно лестное для безвинно пострадавшей персоны господина аббата. Серьезная сосредоточенность, когда он перешел к неизвестным ему прежде подробностям о том, что Анзолу в услужение к монне Джованне устроил Росси с полного согласия самого Пианези. Если это так, впоследствии тот должен был вдвойне жестоко упрекать себя за слепоту. Он мог гораздо раньше заподозрить неладное, вовремя припомнив внезапную смерть перед тем прежней служанки синьоры, в чем откровенно и признавался. – Вероятно, я был недостаточно красноречив, когда перед отъездом заверил господина аббата, что Франция высоко ценит своих преданных друзей, и особо будет ценить впредь, – неискренне вздохнул граф. Письмо не содержало требований увеличить высылаемые суммы, для этого аббат был слишком умен и опытен, но высказанные упреки словно подразумевали подобного рода компенсацию. – Вот как? – Рошфор приподнял бровь, наконец, дойдя до тех строк, которые поразили Ришелье. – Занятно. Уронив письмо на колени, он в молчании устремил на кардинала прямой взгляд, хотя предположение об истоках заблуждения венецианца возникло почти сразу вместе с воспоминанием о дерзкой выходке бретера в ridotto, и это было в некоторой степени даже забавно. В попытке защититься от всего и вся хитрец перехитрил самого себя. – Виной всему досадное недоразумение, монсеньор. Шевалье де Ронэ был знаком с синьорой Чинкве в бытность свою в Падуе, и неосторожно обнаружил это знакомство и степень его близости при господине аббате. Одно из тех совпадений, которыми так часто шутит слепой случай, не более. Взор графа сделался непроницаемым. Если кардинал осведомлен был о прошлом бретера и именно поэтому послал его в Венецию… Что ж, стало быть, тогда монсеньор поставил случай себе на службу.


Richelieu: Почти любому другому Ришелье ответил бы загадочным взглядом и многозначительным молчанием. Тому же аббату он не собирался ничего говорить – не в последнюю очередь и потому еще, что тот все равно бы не поверил. – Моя ошибка, – отрывисто сказал он, отбрасывая укутывавшую его меховую полость и резким движением поднимаясь на ноги. – Мне, верно, следовало посвятить его в суть дела еще в Париже. Тогда мы узнали бы об этом совпадении заранее. Я хотел, чтобы он был вам помощью, а не помехой. Горлышко хрустального графина звякнуло о край бокала. Настоящей причиной, по которой он дал в этот раз графу такого спутника, было не фехтовальное мастерство бретера и не его близкое знакомство с Венето. Но называть эту настоящую причину Ришелье не стал бы ни Рошфору, ни Ронэ, потому что она не льстила самолюбию ни того, ни другого. В деле была замешана женщина, и кардинал предположил, что бретер скорее найдет с ней общий язык, нежели граф. Так оно и получилось, хоть и весьма неожиданным способом.

Рошфор: – Он и был. В большинстве случаев, – усмехнулся Рошфор, скрывая облегчение, как минутой ранее утаил уязвившую его было на мгновение мысль о том, что Ришелье не вполне ему доверял. Чтобы сгладить невольную оплошность, граф быстро поведал о ловушке в особняке монны Джованны, о чем прежде упомянул лишь вскользь. Однако выцветшие пятна крови на письме – том самом фальшивом письме Пианези, спрятанном в рукаве мертвой женщины и единственном, которое Рошфор не отдал аббату, а захватил с собою в Париж, – без того безмолвно свидетельствовали, что нить заговоров и интриг, как всегда, плелась и из человеческих смертей.

Richelieu: Прогоревшее полено в камине затрещало, рассыпаясь, и языки пламени рубиновыми сполохами отразились в двух бокалах, которые Ришелье поставил на стол. Кардиналу, в отличие от многих священнослужителей, приходилось держать в руках оружие, и он знал, что кровь никогда не бывает такого оттенка. Но есть ли смысл слишком пристально вглядываться в цвет? Жизнь Рошфора или смерть были безразличны тем, кто выстроил эту хитроумную ловушку, ибо он был важен для них лишь как доверенное лицо первого министра Людовика XIII, одним своим присутствием на месте преступления подтверждающее безмолвное свидетельство поддельных писем. На его месте мог быть кто угодно – но никто иной не сумел бы спастись. Донос Росси, как договор с дьяволом, должен был быть подписан кровью – потому что в политике никто не говорит правду и ложь оттого легко остается скрытой. Рошфор мог говорить о происшедшем как человек, которого нимало не заботила возможность, что его жизнь должна была оборваться с этим поручением, но это отнюдь не означало, что он этого не понимал или что не осознавал, что худшее было не на этой стороне листа. Вернувшись в свое кресло, Ришелье снова закутался в меха, скрывшие багрянец кардинальской мантии. – Свидетели? – спросил он. – Эта… Анджела?

Рошфор: Рошфор медленно покачал головой. – Соучастница, – негромко поправил он. – Ее в итоге постигла та же участь, что и остальных. Шевалье де Ронэ в бою не знает колебаний. Или жалости. Ришелье еле заметно поморщился, как и его собеседник не считая нужным скрывать сейчас свои чувства. – Не ожидал, – признал он. – Она не представляла же собой опасности. Сама по себе. Чуть приподнятые брови превратили утверждение в вопрос, и кардинал поднес к губам бокал. – Нет, монсеньор. Граф протянул руку ко второму бокалу – знаку непринужденной дружеской беседы, однако предмет ее был отнюдь не шуточным. – Вред, уже нанесенный ею, для шевалье не подлежал прощению или снисхождению, – пояснил он. – Ведь именно ее рукой была умерщвлена монна Джованна. в соавторстве

Richelieu: – Ах вот как. Ришелье опустил веки, казалось, погрузившись в раздумья, но на деле разом досадуя на свой переизбыток осторожности и перепроверяя его. Если бы он хотя бы назвал бретеру участников венецианской интриги, все могло бы повернуться по-другому. К лучшему ли? Даже сейчас сказать было невозможно. Если бы Ронэ не обнаружил открыто свое знакомство с монной Джованной, Пианези не упрекал бы сейчас своего патрона в двойной игре и уж конечно не стал бы нанимать венецианских bravi, которым, по его словам, Росси затем доплатил, превращая в убийство то, что как таковое не планировалось – если клятвам аббата можно было верить. Но, возможно, тогда в дом синьоры Чинкве французы отправились бы вдвоем, и все пропало бы, потому что спасло их только то, что они вошли порознь. Не поднимая глаз, Ришелье глянул на Рошфора. Казалось бы, та степень близости, какая обнаружилась между спутником графа и любовницей аббата, в любом случае послужила бы достаточной причиной для недоверия… но бретер, понимай он расклад, мог повести себя вовсе непредсказуемо. Раз дама была ему настолько дорога… Нет, невозможно сказать. – Пожалуй, будет лучше, – подытожил он, – если шевалье де Ронэ не узнает, что имя монны Джованны было известно нам еще до вашего отъезда. И о том, на что тратился господин аббат, тоже. Взглядом он указал на письмо, по-прежнему лежащее на коленях Рошфора.

Рошфор: – В Падуе она носила другое имя, – вполголоса проговорил граф, словно размышляя вслух, и мысль его следовала по тому же пути «что было бы». – Я уже позабыл, какое. Вино скользнуло по языку, унося небольшую… не ложь – умолчание. В конце концов, это больше не имело значения ни для кого, кроме бретера, которому Рошфор дал слово сохранить тайну. Он вновь вернулся к письму и почти не удивился тому, что Пианези все же признал свое участие в организации покушения на шевалье де Ронэ, категорически отрицая при этом, что целью всей затеи была гибель француза. Им двигали досада и отчаяние ревнивого любовника, в чем он теперь искренне раскаивается. Однако помимо раскаяния господин аббат испытывал уверенность, что подобного ни за что ни случилось, если бы он заранее был поставлен в известность… etc. Перо венецианца сочилось ядом: смерть монны Джованны, по-видимому, задела его сильнее, чем он показал Рошфору.

Richelieu: По лицу Ришелье скользнуло облегчение, и взглядом он выразил признательность. Ошибки не было. – Прежде чем я попрошу вас позвать сюда шевалье де Ронэ и поведаю вам обоим, чем я вам обязан… – подобные слова никак невозможно произнести серьезно, но кардинал опять не счел нужным скрывать отголосок неуместной, казалось бы, веселости, не сомневаясь, что граф сумеет правильно отнести ее на счет предстоящего разговора на троих. Благодарность его была искренней, но как можно было пообещать высказать ее и не улыбнуться? – Я хотел бы уточнить еще одну вещь. Что, по-вашему, знает сейчас сеньор Хименес о результатах своего предприятия? Портьера у входа в кабинет шелохнулась, и оба собеседника обернулись. С мягким стуком дверь снова закрылась. Небольшая трехцветная кошка прошмыгнула между тяжелыми складками и мгновением позже вспрыгнула на подлокотник кардинальского кресла. Во Франции в особенности ценились черно-бело-рыжие, т.н. испанские кошки. L'animal au XVIIe siècle: actes de la 1ère Journée d'études, 21 novembre 2001, du Centre de recherches sur le XVIIe siècle européen, 1600-1700, Université Michel de Montaigne-Bordeaux III. Под ред. Charles Mazouer. Gunter Narr Verlag, 2003, стр. 77.

Рошфор: – У меня есть основания полагать, что очень мало, монсеньор, или вообще ничего. Рошфор прямо взглянул на Ришелье, и в глубине его глаз замерцала насмешливая искра, хотя линия губ осталась тверда и неподвижна. Письмо аббата вновь возвратилось на погребенный под бумагами стол. – У вас есть основания… – эхом повторил кардинал, привычно позволяя Миньонетте устроиться у него на коленях. Совсем ничего Хименес не мог не знать: отсутствие вестей – те же вести. Но если… Отрывая ставший вдруг сосредоточенным взгляд от лица собеседника, Ришелье посмотрел на дверь. – Если я снова предложу вам в спутники шевалье де Ронэ, – словно бы невпопад сказал он, – вы станете возражать? Рошфор вновь омочил губы в вине: интерес кардинала был отнюдь не праздным, и следовало тщательно взвесить ответ. – Возражать против вашей воли, монсеньор? – угол рта графа изогнулся в намеке на улыбку. – Помилуйте. Если вы предполагали, что дерзость, своеволие и неуемное любопытство шевалье окажутся мне полезны в Венеции, то вы… – тень улыбки исчезла так же быстро, как любая тень, – оказались недалеки от истины. – Предложу, граф, – мягко напомнил Ришелье, но ответ и без того был достаточно красноречив. Рошфор прекрасно умел и говорить «нет», и подразумевать. – Если вас не затруднит… Взглядом он указал на портьеру. Рошфор встал. Подойдя к дверям, он неслышно приотворил створку и, выглянув в коридор, подал условленный знак бретеру. в соавторстве

Теодор де Ронэ: С привычной мягкой стремительностью Теодор встал. До этого он дремал, надвинув на глаза шляпу с уныло поникшим мокрым пером и вытянув ноги в насквозь промокших ботфортах. За окнами лил дождь, истаивал короткий осенний день, а здесь, в приемной Малого Люксембурга, горел камин, и до улицы Пуаре, где мадам Пети готовила ужин для своего жильца, было и вовсе рукой подать. – Монсеньор. – Переступив порог кабинета, Теодор нашел взглядом его высокопреосвященство, обнажил голову и почтительно поклонился. Как и в предыдущие два раза, чувствовал он себя в этой комнате донельзя неуютно и всеми силами старался этого не показывать.

Richelieu: – Добрый день, сударь, и с благополучным вас возвращением, – самым любезным тоном произнес Ришелье, указывая молодому человеку на второй стул напротив. – Позвольте мне выразить вам свои соболезнования в связи со смертью вашей… хорошей знакомой.

Теодор де Ронэ: – Пустое, – качнул головой бретер. – Как уверял нас другой наш с графом общий знакомец, женщин такого сорта все одно ждет печальный конец. Наверное, он подразумевал свой собственный. Но в этом он ошибся. Подчеркивая и без того очевидную двусмысленность, он провел двумя пальцами по обвисшему перу своей шляпы и улыбнулся.

Рошфор: Вновь усаживаясь на свое место, покинутое минутой ранее, и принимая прежнюю непринужденную позу, Рошфор чуть заметно кивнул, словно говоря: «Вот что я имел в виду, монсеньор». – Синьору Росси немудрено было ошибиться, поскольку он не сумел предугадать встречу с вами, шевалье.

Richelieu: – Увы, – зубы Теодора сверкнули в новой усмешке, но во взгляде, который он лишь на миг рискнул отвести от своего патрона, настороженности только прибавилось. Рука кардинала, лениво скользящая по кошачьей шерсти, чуть сжалась, не причинив, однако, Миньонетте ни малейшего неудобства. На миг в глазах Ришелье полыхнула молния, но снисходительная улыбка на его губах не дрогнула, и человек, незнакомый с ним, пожалуй, и не заметил бы, что наглецу удалось вывести первого министра из себя. Пусть на какое-то мгновение, но удалось – попытавшись небрежно прощупать бретера, кардинал неожиданно получил в ответ чувствительный укол. – Я понял уже, что шевалье блестяще владеет шпагой, сударь, – казалось, Ришелье смотрит сейчас только на Рошфора, и было это не только игрой: нельзя было не быть признательным графу за его вмешательство. – Много лучше, однако, чем он владеет собой. Иначе мне не пришлось бы сожалеть. Парировать в том же духе, возмутиться или вовсе не заметить – за долю секунды кардинал оценил эти возможности и отбросил их. Но спустить такое он позволить себе не мог – как и упустить шанс не только сквитаться, но и преподать урок. Написано в соавторстве

Рошфор: Разумеется, правдой это не было: чуть большая сдержанность бретера уберегла бы французов от нелепого недоразумения с Пианези и только. Кардинал не мог не сознавать несправедливость своего упрека, но чтобы это понять, нужно было то самое самообладание, об отсутствии которого Ришелье сокрушался или укорял шевалье де Ронэ. Рошфор чуть заметно улыбнулся, поигрывая шитьем на камзоле. – Прежде господину де Ронэ не было в том необходимости, монсеньор, – негромко заметил он, в слабой надежде, что бретер воздержится от дальнейших дерзостей. – За каждую свою остроту он готов ответить остротой своего клинка. Но сталь – это всего лишь сталь, она не всесильна.

Теодор де Ронэ: Сомнительное утешение, никудышное оправдание. Может, Теодор и услышал бы в словах Рошфора лишь непрошеное сочувствие – если бы он не спрашивал самого себя всю дорогу, приходя то к одному ответу, то к другому, мог ли он что-то изменить. Теперь он знал – мог. – Я сожалею, монсеньор, – улыбнуться он все же сумел, – что вам пришлось сожалеть. От неловкого движения перо выскользнуло из-под пряжки, и он опустил глаза, заправляя его обратно.

Richelieu: Ришелье ответил Рошфору быстрым взглядом, в котором тот один смог бы заметить искру насмешки, и учтивым наклоном головы, почти скрывшим согласие. – Я обязан сожалеть, как всякий добрый христианин, о любой душе, отошедшей в мир иной без покаяния и причастия, – тон кардинала не оставлял места для сомнений, что скорбь его, если вообще присутствовала, была весьма поверхностна. – Однако, признаться, я затрудняюсь сожалеть о гибели синьора Росси. Если бы не вы, его предательство нанесло бы короне ущерб, от которого Франция долго не смогла бы оправиться. Теперь он обращался к обоим своим собеседникам, и никто не мог обнаружить бы ни в его голосе, ни на его лице и следа того неудовольствия, которое он выразил бретеру минутой ранее. – Я только что получил сведения из Вальтеллины. Маркиз де Кёвр, которому его величество поручил освободить эту долину, сообщает, что папские войска отступают, что Генуя трепещет и что Венеция по-прежнему выказывает себя добрым союзником. Я не стану тратить ваше время на тонкости, которые никак не могут вас интересовать, но последнее нам сейчас необходимо как воздух. Если бы вдруг выяснилось, что несправедливо казненный и затем так благородно оправданный Фоскарини якобы все же был агентом его величества… Вальтеллина, верхняя долина Адды, населенная католиками, входила в состав протестантского «серого края» или республики гризонов[54], которая была союзницей Франции. Она обеспечивала миланских испанцев двойным сообщением: через Тироль на восток к Нидерландам и на запад к Вене. В 1620 году Испания заняла Вальтеллину под предлогом защиты жителей этой маленькой территории от гнета протестантских сеньоров. «Первого франко-испанского конфликта по поводу Вальтеллины удалось избегнуть в 1622 году: Оливарес предложил эвакуировать из долины войска и разместить там вместо испанских войск папские» (Ж. Беренжер). Однако подобное компромиссное решение было эфемерным. В 1624 году Кёвр отправляется занимать верховья Адды, пока герцог Савойский Карл Эммануил I, «сателлит французской дипломатии», атакует Геную, союзницу Мадрида.Франсуа Блюш. Ришелье Франсуа-Аннибал д'Эстре, маркиз де Кёвр — брат Габриэли д'Эстре, главнокомандующий союзных войск Франции, Венеции и Савойи, вторгшихся в Вальтеллину в ноябре 1624 года и при поддержке Венеции изгнавших оттуда папские войска.

Рошфор: Всякий намек на насмешливое легкомыслие стерлось с лица Рошфора. Чуть наклонившись вперед, он, казалось, впитывал сведения, которыми счел нужным поделиться кардинал. Впрочем, граф был далек от отвлеченных рассуждений на предмет всех предотвращенных политических напастей: он вновь сумел оказаться полезным – и этого было довольно. – Небеса благоволят к Франции, монсеньор, и неблагосклонны к ее врагам, – произнес он, словно сделанное им и бретером было сущей безделицей, – раз не позволили случиться непоправимому.



полная версия страницы